Неточные совпадения
В каком-то стаде у Овец,
Чтоб
Волки не могли их более тревожить,
Положено число Собак умножить.
Что́ ж? Развелось их столько наконец,
Что Овцы от
Волков, то правда, уцелели,
Но и Собакам надо ж есть;
Сперва с Овечек сняли шерсть,
А там, по жеребью, с них шкурки полетели,
А там осталося всего Овец пять-шесть,
И тех Собаки
съели.
Дуня стояла в недоумении… «Чего же ты боишься? — сказал ей отец, — ведь его высокоблагородие не
волк и тебя не
съест: прокатись-ка до церкви».
Это напоминает немного сказку об Иване-царевиче, в которой на перекрестке стоит столб с надписью: «Если поедешь направо,
волки коня
съедят, налево — самого
съедят, а прямо — дороги нет».
Волк обрадовался и подумал: «Теперь я буду долго сыт; только я не стану есть всего вдруг, а буду есть понемногу, чтобы ничего не пропало: сперва
съем что пожестче, а потом закушу тем, что помягче и послаще».
Собака заснула за двором. Голодный
волк набежал и хотел
съесть ее. Собака и говорит: «
Волк! подожди меня есть, — теперь я костлява, худа. А вот, дай срок, хозяева будут свадьбу играть, тогда мне еды будет вволю, я разжирею, — лучше тогда меня
съесть».
Волк поверил и ушел. Вот приходит он в другой раз и видит — собака лежит на крыше.
Волк и говорит: «Что ж, была свадьба?» А собака и говорит: «Вот что,
волк: коли другой раз застанешь меня сонную перед двором, не дожидайся больше свадьбы».
Старче всё тихонько богу плачется,
Просит у Бога людям помощи,
У Преславной Богородицы радости,
А Иван-от Воин стоит около,
Меч его давно в пыль рассыпался,
Кованы доспехи
съела ржавчина,
Добрая одежа поистлела вся,
Зиму и лето гол стоит Иван,
Зной его сушит — не высушит,
Гнус ему кровь точит — не выточит,
Волки, медведи — не трогают,
Вьюги да морозы — не для него,
Сам-от он не в силе с места двинуться,
Ни руки поднять и ни слова сказать,
Это, вишь, ему в наказанье дано...
Охотники уехали.
Волк выскочил из мешка и бросился на мужика, хочет его
съесть. Мужик и говорит...
Ягненок говорит: «Ах,
волк, как я могу тебе воду мутить? Ведь я ниже по воде стою, да и то кончиками губ пью». А
волк говорит: «Ну, так зачем ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да я,
волк, и не родился еще прошлым летом».
Волк рассердился и говорит: «Тебя не переговоришь. Так я натощак, за то и
съем тебя».
— Да вот бежал
волк от охотников, стал меня просить, — и я спрятал его в мешок, а теперь он меня
съесть хочет.
— Ах,
волк, нет в тебе совести: я тебя спас, а ты ж меня
съесть хочешь. — А
волк и говорит...
Думали, в реке потонул, но вода нигде мертвого тела не вынесла; думали — не
волки ли
съели его, но сколько по лесу ни ходили — ни косточки, ни остатков Герасимовой одежды не нашли.
— Ох, искушение! — в отчаянии проговорил Василий Борисыч. — Этак, пожалуй, замерзнем либо
волки нас
съедят.
Как у нашего
волкаИсколочены бока,
Его били, колотили,
Еле жива отпустили.
А вот
волка ведут,
Что Микешкой зовут.
У! у! у!
Микешке
волкуБудет на холку!
У! у! у!
Не за то
волка бьют,
Что сер родился,
А за то
волка бьют,
Что барана
съел.
Он коровушку зарезал,
Свинье горло перегрыз.
Ой ты,
волк!
Серый
волк!
Микешкина рожа
На
волка похожа.
Тащи
волка живьем,
Колоти его дубьем.
— Да,
съели б меня
волки, некому бы и гостинцев из городу вам привезти, — через несколько минут ласково молвил Патап Максимыч. — Девки!.. Тащите чемодан, что с медными гвоздями… Живей у меня… Не то осерчаю и гостинцев не дам.
Однажды
волк бежал по лесу, увидел зайчика и говорит ему: «Заяц, а заяц, ведь я тебя
съем!» Заяц стал проситься: «Помилуй меня,
волк, мне еще жить хочется, у меня дома детки маленькие».
— А например, исправник двести раков
съел и говорит: «не могу завтра на вскрытие ехать»; фельдшер в больнице бабу уморил ни за што ни про што; двух рекрут на наш счет вернули; с эскадронным командиром разбранился; в Хилкове бешеный
волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец Абрамзон с женою мимо моих окон проехал, — беда да и только.
— Ну-с, буду ждать этого блаженного послезавтра! — проговорил камер-юнкер и, поцеловав у Миропы Дмитриевны ручку, отправился с своим другом в кофейную, где в изъявление своей благодарности угостил своего поручителя отличным завтраком, каковой Максинька
съел с аппетитом голодного
волка. Миропа же Дмитриевна как сказала, так и сделала: в то же утро она отправилась в место служения камер-юнкера, где ей подтвердили, что он действительно тут служит и что даже представлен в камергеры.
— К самому сердцу пришлась она мне, горюшка, — плакала Таисья, качая головой. — Точно вот она моя родная дочь… Все терпела, все скрывалась я, Анфиса Егоровна, а вот теперь прорвало… Кабы можно, так на себя бы, кажется, взяла весь Аграфенин грех!.. Видела, как этот проклятущий Кирилл зенки-то свои прятал: у,
волк!
Съедят они там девку в скитах с своею-то Енафой!..
И, озираясь на окружающих его опричников, Михеич придвинулся поближе к Серебряному. Хоть вы-де и
волки, а теперь не
съедите!
— До станции рукой подать… Нас не
съедят волки…
— Чего же боязно, не
волк я, не
съем, да для такого кушанья и зубов нет… Гожусь я вам в отцы, королевна моя, так чего же меня пужаться…
— С ними. Накормил их да ушел с ними. Хозяйка мне сказывала, — они вдвоем целый огромный горшок каши
съели. Так, говорит, вперегонку и глотали, словно
волки.
Ни одного жилья мы не встретили, и как нас не
съели волки — этого я понять не могу.
— Ну да, мы; именно мы,"средние"люди. Сообрази, сколько мы испытали тревог в течение одного дня! Во-первых, во все лопатки бежали тридцать верст; во-вторых, нас могли
съесть волки, мы в яму могли попасть, в болоте загрузнуть; в-третьих, не успели мы обсушиться, как опять этот омерзительный вопрос: пачпорты есть? А вот ужо погоди: свяжут нам руки назад и поведут на веревочке в Корчеву… И ради чего? что мы сделали?
«Э, брат, погоди, вот тебя-то я и
съем!» — подумал серый
Волк и начал выглядывать, который заяц хвастается своей храбростью. А зайцы ничего не видят и веселятся пуще прежнего. Кончилось тем, что хвастун Заяц взобрался на пенек, уселся на задние лапки и заговорил...
Ходили, ходили, нет нигде храброго Зайца. Уж не
съел ли его другой
волк? Наконец-таки нашли: лежит в ямке под кустиком и еле жив от страха.
— Да что тут долго говорить! — кричал расхрабрившийся окончательно Заяц. — Ежели мне попадется
волк, так я его сам
съем…
— Да-с, сударь! Нехорошо! А еще великан!.. Оставьте меня; старый заяц
волков не боится, пускай его
съедят! — и с этим Николай Афанасьич, кряхтя, влез в свою большую крытую бричку и уехал.
Пепко
съел все с жадностью наголодавшегося
волка, облегченно вздохнул и даже расстегнул свой пиджак, причем я убедился в отсутствии жилета.
И вдобавок волк-то еще состарился: шерсть у него вылиняла, глаз притупился, на ухо туг, нос заржавел, зубы
съел, — ну, ему вдвойне приходится голодать супротив молодых
волков.
Это то же, что известная задача: как в одной лодке перевезти чрез реку
волка, козу и капусту, чтобы
волк козы не
съел, а коза — капусты и чтобы все целы были.
Все дело было в том, что я от природы любила
волка, а не ягненка, а в данном случае
волка было любить нельзя, потому что он
съел ягненка, а ягненка я любить — хоть и съеденного и белого — не могла, вот и не выходила любовь, как никогда ничего у меня не вышло с ягнятами.
Но человек, занятый только залечиванием своих ног, когда ему их оторвали на поле сражения, на котором он отрывал ноги другим, или занятый только тем, чтобы провести наилучшим образом свое время в одиночной синей тюрьме, после того как он сам прямо или косвенно засадил туда людей, или человек, только заботящийся о том, чтобы отбиться и убежать от
волков, разрывающих его, после того как он сам зарезал тысячи живых существ и
съел; — человек не может находить, что всё это, случающееся с ним, есть то самое, что должно быть.
Они так и начали — отрезали у живой овцы «четверть», спекли ее и
съели, а остальное оставили в овраге, — а сюда пришел в самом деле
волк и прекратил терзательные мучения овцы и сволок и сожрал ее всю без остатка, а пастухи, не найдя овцы на другой день, заподозрили друг друга в краже, подрались и друг друга выдали.
Конечно, он и теперь смотрел
волком, косил на сторону и как будто кого-то
съесть собирался.
Бывали примеры, что если
волки ходят на приваду стаей и один из них попадет в капкан, то все другие бросаются на него, разрывают в куски и даже
съедают, так что на большом утолоченном и окровавленном пространстве снега останется только лапа в капкане да клочки кожи и шерсти; это особенно случается около святок, когда наступает известное время течки.
— Не талан-судьба нас с тобою век заедает, а люди. Нету на свете зверя хищнее и злее человека.
Волк волка не ест, а человек человека живьем
съедает.
— Вяжи его, разбойника… вяжи!.. — кричал он хриплым голосом. — Вишь, надул… мошенник… надул, собака… а я-то,
волк меня
съешь, еще плакал было над ним… тащи его!.. разбойника!.. Вяжи его! Вяжи!..
—
Волки его
съели в июле месяце? Как же! — бурчит себе под нос Чахов.
Съел волк желе, поцеловал своего милого волчоночка, нанял большую подводу, лег на нее вместе с комодом и поехал к новому доктору...
Потом волчиха дала
волку хорошо покушать. И так как был он очень голоден, то
съел три тарелки каши и десять котлет. А желе ему не досталось: все его детки поели. И когда накушался
волк, вытер салфеткою рот, волчиха и говорит ему...
Но не послушался Васенька голоса совести своей, порвал веревку и убежал в лес: спастись, дурачок, думал. А в лесу-то, — а в лесу-то волки-то его и
съели! Ага! — волки-то его и
съели. Рассчитывал, негодяй, спастись, а про волков-то и забыл!
Нравоучение для телят.Негодяй! Не бегай, тебя все равно
съедят волки.
Волк говорит: «Постой, я тебя не
съем, а я с тобой поговорю».
И говорит
волк: «Ты боишься, что я тебя
съем. А сам ты что же делаешь? Ты любишь цыплят?»
Об этом все знали, и все молчали, «пока черница сгнила, или
волки ее
съели».